Спрятать хвост под Челябинском. Уголь, медь и экопротесты

0
1

Image caption Почти полкилометра в глубину и три километра в поперечнике, Коркинский разрез — крупнейший в Евразии

В Челябинске два огромных месторождения стали предметом спора между властями, промышленниками и экологическим протестным движением. Жители одного из самых грязных городов России пытаются предотвратить схему, при которой старое производство будут консервировать отходами нового.

В поселке Роза пахнет дымком. Примерно как на вокзале, когда поезда дальнего следования греют печки с кипятком для чая в дорогу. Я всегда любил этот запах. Но в поселке Роза примерно через час начинает слегка болеть голова.

Местные жители тоже чувствуют этот запах, но говорят, что бывает гораздо хуже. «Гарью несет. Иной раз и туман бывает. Ночью выйдешь иногда — фонари еле видно, а ведь это — дым», — рассказывает Виталий Павлов. «Зимой, когда тихо, морозно, солнышко поднимается и вся эта гадость распространяется по всему городу», — жалуется пенсионер Геннадий Григорьев. «У детей кашель сильный, да и у взрослых тоже», — говорит 30-летняя Наталья.

«Мы действительно отравлены». Волоколамск бунтует против свалки

Удастся ли Норникелю уборка в Арктике на миллиард

«Мы — последние»: как вымирает Воркута

Media playback is unsupported on your device

Карьер в огне. Как живут люди около угольного разреза под Челябинском?

Поселок Роза стоит на самом краю Коркинского угольного разреза — огромной воронки со ступенчатыми краями километрах в 20-ти от Челябинска. Это самый большой угольный карьер в Евразии. Не надо даже спрашивать, видно ли его из космоса. За 80 с лишним лет добычи угля воронка набрала полкилометра в глубину и три километра в поперечнике.

Разрез перестали эксплуатировать осенью прошлого года, но угля тут еще хоть отбавляй. И он горит. То бойчей, то тише, но горит всегда и, если не тушить, будет гореть десятилетиями.

Теперь судьба угольного карьера, жизнь нескольких тысяч жителей в населенных пунктах по его краям и благополучие людей в самом Челябинске стали частью запутанной истории. Про экологию, про промышленность и большой бизнес и, куда же без этого, про политику.

Пожар на века?

Image caption Бурый уголь горит на открытом воздухе. Пожары — то сильные, то не очень, идут в разрезе всегда

По стенам разреза постоянно тянутся несколько ниток дыма. Эти пожары — эндогенные, естественные. Предоставленный сам себе бурый уголь Коркинского разреза начинает тлеть на открытом воздухе через несколько недель. Он прогорает, почва вокруг становится рыхлой, валится вниз, обнажая новые участки угля. Они тоже начинают гореть.

Пожалуй, это единственный факт, по поводу которого споров нет. Все остальное вязнет в интерпретациях, обвинениях и конфликтующих оценках. Даже мнения о том, насколько опасны возгорания и дым от них, разнятся.

Последний добытчик на разрезе, «Челябинская угольная компания», оставила его, образовав для ухода за Коркинским совместное предприятие с «Русской медной компанией», РМК. СП назвали «Промрекультивация».

Его руководитель, Николай Джемилев, стоит со мной на обзорной площадке в одном-единственном месте, с которого разрешено выходить на карьер. Все остальное, утверждает компания, небезопасно. Вторая главная проблема Коркинского — обрушения краев, нестабильность стенок гигантской воронки. Нас уверяют, что земля под ногами может обвалиться практически везде.

Джемилев говорит, что в последние месяцы «Промрекультивация» тушит возгорания в плановом режиме, оплачивая труд специалистов из МЧС и горно-спасательных отрядов. Но это — паллиатив. А нужно решение надолго.

«Эти процессы — обрушение бортов и пожары, идут постоянно, и надо думать, как заниматься процессом ликвидации карьера. Предыдущая компания, которая вела эксплуатацию, разработала проект ликвидации внешними отвалами, но стоимость этого проекта составляла порядка 27-30 миллиардов рублей. Это очень тяжелый технологически процесс, нужно было строить железную дорогу вниз на дно разреза, чтобы пустую породу в отвалах наверху возить вниз».

И тут на сцену вышли горнопромышленники из РМК. Появилась идея тушить пожары и стабилизировать борта Коркинского разреза отходами другого месторождения, которое только начинают разрабатывать.

Удар хвостом

Image caption Через эти будущие цеха будут проходить 29 миллионов тонн руды каждый год

По полю, окаймленному березовыми рощами, ползет многотонный грузовик «Тонар», груженный желтоватой глиной. Самосвал огромен, но представитель РМК, сопровождающий меня, пренебрежительно замечает, что машина совсем не такая большая. Эти люди привыкли оперировать сотнями, тысячами, миллионами тонн.

Самосвал везет глину, которую снимают с поверхности земли, сооружая карьеры и цеха Томинского горно-обогатительного комбината, расположенного в десятке километров от Челябинска. Тут будут добывать медь.

Неподалеку на дне огромного котлована игрушечной машинкой виднеется 12-метровый грейдер. Сюда встанут установки для измельчения руды. В еще одном котловане торчат как карандаши десятки огромных свай, а мощный молот забивает все новые и новые. Тут расположится цех флотации: в огромных водных ваннах руду будут обогащать, отсекая лишнее и выделяя так называемый медный концентрат.

Меди в пластах, лежащих под красной глиной Томинского района, всего ничего — полпроцента. Но даже полпроцента, помноженные на 28 миллионов тонн (столько руды каждый год планирует перерабатывать РМК на этом комбинате) дают огромное количество ценного металла.

Image caption Николай Джемилев уверен, что пустая порода медного месторождения поможет обезопасить угольный карьер

А вот все, что осталось, измельченное до состояния пудры и смешанное с водой, погонят по огромному 14-километровому трубопроводу в Коркино. И начнут заливать этой кашей борта старого угольного разреза. И за много-много лет, что будет работать Томинский ГОК, закачают в разрез сотни миллионов тонн этой пустой породы, на промышленном сленге — «хвостов».

Николай Джемилев считает, что это хороший план. «На определенном этапе у общественности возникли вопросы — куда вы будете складировать хвосты, очень много земли и леса уходит на этот вариант. Некоторые опасались, что высокое хвостохранилище могло воздействовать через запыление или через прорыв на лежащие рядом населенные пункты. На самом деле проект был сделан качественно, такие хвостохранилища есть по всему миру, но, идя навстречу населению, выслушав рекомендации, мы рассмотрели вместо проектов хвостохранилища ликвидацию разреза Коркинский», — объясняет он.

Итак, полужидкая порода перекроет доступ кислорода к угольным пластам и укрепит стенки. Сверху зальют слой воды, и в итоге тут будет синее озеро, обещают местным жителям рекламные ролики, подготовленные РМК.

Но многие челябинцы считают эту идею катастрофически вредной.

Инертный или токсичный?

Image caption Владимир Казанцев и весь «Стоп ГОК» уверены, что инертными «хвосты» Томинского предприятия быть не могут

«По данным разведки, под карьером располагается стратегический запас пресной воды. По закону у нас запрещено размещение отходов, в том числе в карьерных разработках. Этот материал мы считаем отходами и он нормативно является таковым. В РМК называют его «инертным материалом», «закладочным материалом», подменяют понятия. Отходы эти токсичны и размещать их в разрезе нельзя», — утверждает Владимир Казанцев, юрист протестного движения «Стоп ГОК».

Движение пытается не допустить сооружения горно-обогатительного комбината уже много лет. Всерьез народное недовольство проектом ГОКа полыхнуло в апреле 2015-го, когда на Алом поле в Челябинске собрался огромный, по меркам областного центра, митинг — 18 тысяч человек.

В каком-то смысле идея с переброской «хвостов» в угольный карьер — результат того протеста. Столкнувшись с массовыми выступлениями, областные власти заказали экологический аудит проекта Томинского ГОК. Исследовав проект, эксперты заявили, что складировать отходы медного производства в открытых хранилищах рядом с комбинатом нельзя. Тогда и возникла формулировка «рассмотреть альтернативное место» и в центре внимания оказалось дымящее Коркино. А РМК отчиталась в том, что, отказываясь от сооружения хвостохранилищ и перемещая «хвосты» на разрез, спасает от вырубки 450 гектаров леса на новой разработке.

Image caption Изначально хранить «хвосты» планировали рядом с производством, теперь говорят, что на их месте будет пруд для очистки воды

«Стоп-ГОК» не приемлет идею горно-обогатительного комбината в принципе, где бы ни хранились его отходы. «Медное производство несет огромное производство токсичных отходов. На наш взгляд, это токсичные отходы. Второй момент — огромное, невосполнимое потребление пресной воды. Это появление еще одного потребителя с объемом в 50 миллионов кубометров ежегодно. Это полезный объем всего Шершневского водохранилища», — перечисляет главные возражения Казанцев. Водохранилище это — источник питьевой воды для города в миллион с лишним человек.

В РМК сообщают, что вместо хвостохранилищ будет построен пруд для кондиционирования воды, чтобы уменьшить ее потребление в производстве. Естественно, там не согласны и с оценкой токсичности хвостов. «Мы изучили физико-механические свойства хвостов, как они будут воздействовать на породы в самом разрезе, будет ли происходить какой-то химический контакт, будет ли выделяться какой-то газ. Мы провели большие научно-исследовательские работы, которые подтвердили, что хвосты Томинского ГОКа — это инертный материал, 5 класса опасности», — говорит Николай Джемилев.

Он поясняет, что оценки пока теоретические, ибо на практике провести через государственную экспертизу состав смеси, которую планируют качать в угольный разрез, можно будет только после того как она возникнет. У руководителя «Промрекультивации» нет сомнений, что всем параметрам безопасности она будет отвечать. «Это просто пустая порода», — говорит он про то, что остается после изъятия частичек меди из руды.

Медь и ртуть

Image caption Пока что идут подготовительные работы к сооружению Томинского горно-обогатительного комбината, разработка медных месторождений еще не началась

Челябинские активисты не верят и считают, что эксперты, поставившие свои подписи под оценкой «хвостов» по 5 классу опасности, небеспристрастны, а то и вовсе впрямую зависят от РМК.

Они приводят свои экспертные оценки. Оксана Цитцер, долгое время работавшая специалистом по международным соглашениям в министерстве природы России, обращает внимание на то, что, невзирая на подписание Россией в 2014 году Минаматской конвенции по ограничению обращения и выбросов ртути и невзирая на составление национального кадастра по содержанию ртути в горных породах, в оценках проектов по добыче типа Томинского этот ядовитый металл до сих пор просто не фигурирует.

А ртуть в медных породах есть. «По данным Комиссии по запасам [полезных ископаемых], для медно-порфировых руд, исходя из элементного состава расчетным методом, минимальное количество ртути, извлекаемое непреднамеренно при добыче руды, находится в пределах минимум 6 граммов на тонну, что подтверждено в докладах на отчётном представлении Кадастра в июне прошлого года в минприроды России», — указывает Цитцер.

По этим расчетам выходит, что из 28 миллионов тонн, что будут ежегодно перерабатывать на ГОКе, в обедненной породе, предназначенной к отправке в Коркинский карьер, будет 168 тонн ртути. И это не то же самое, что ртуть, лежавшая миллионы лет в глубинах Земли, говорит Цитцер.

«Когда порода извлекается из естественной среды, из сложившейся системы с грунтовой и почвенной подушкой, когда выносится на поверхность, то соприкасается с кислородом воздуха, с другими средами. Кроме того, при извлечении добавляют щелочи или кислоты. Тогда эти примеси становятся опасны. Они могут попасть в воду или в воздух», — уверена она.

Домохозяйки и экологи

Image caption Советник министра экологии гарантирует, что государство проконтролирует безопасность и ГОКа, и рекультивации разреза

Пока проект перемещения пустой породы ожидает государственной экологической экспертизы, областные власти выражают согласие с аргументами о безопасности этой идеи. Позицию противников ГОКа они описывают как совершенно неконструктивную.

Советник областного министерства экологии Виталий Безруков подчеркивает, что оставлять Коркинский разрез без внимания нельзя. По его словам, в особенно неблагоприятные дни, зимой, при высоком давлении, в карьере могут за несколько часов скопиться десятки миллионов кубометров дыма. Потом, когда воздух над воронкой прогревается, подушка из дыма поднимается и накрывает местные поселения, а при южном ветре может доплыть и до Челябинска.

Безруков уверен, что побочные продукты обогатительного производства в Томинском не будут никому угрожать. «Они не являются опасными. Хвосты это не отходы, это сырье, которое в будущем можно переработать. Хвостохранилища есть по всему миру — в Европе, в Соединенных Штатах и Латинской Америке, во Вьетнаме. Возле них спокойно живут люди, построены города, это никак не влияет на людей».

Советник одет в голубой пиджак с золотым двуглавым орлом. Он верит в то, что государственные органы проследят за соблюдением безопасности. «Критиковать можно что угодно, но не нужно собой подменять государство, которое было выбрано этим же населением. Государство выстраивает институты, рычаги, определяет, как будет организован процесс».

«Мы всегда говорим — ребята, давайте мы это проверим, исследуем. Но каких бы экспертов ни возили, противники ГОКа утверждают, что все куплено, все проплачено и никому верить нельзя. Но я привык верить специалистам и данным реальных изысканий. Это не подход к решению вопроса!»

«Стыдно за Челябинск — каждая домохозяйка считает себя экологом» — сокрушается Безруков.

Image caption Выбросы десятков промышленных предприятий делают Челябинск одним из самых грязных городов России

Местные домохозяйки действительно поднаторели в том, что касается обсуждения проблем окружающей среды. В недавнем выступлении Путина на заседании правительства Челябинск был назван в числе десятка самых грязных городов России. По данным опроса, проведенного в прошлом году, 93% челябинцев считают городской воздух грязным.

Поездка из аэропорта в центр Челябинска открывает перед приезжим панораму из труб, элеваторов, газгольдеров и других, менее понятных, промышленных сооружений. Металлургический завод, тракторный, электрометаллургический комбинат, четыре теплоэлектростанции… Огромная свалка, которую много лет обещают ликвидировать, да все никак не возьмутся. Челябинские «домохозяйки» очень устали от промышленности. Многие из них совершенно не верят в то, что государство — на их стороне, и боятся, что еще немного и из просто проблемного город станет совсем непригодным для жизни.

«Промышленные предприятия, что уже есть, заполнили собой резерв по воздуху, по воде, по многим иным критериям. Появление еще одного источника, тем более источника повышенной опасности может полностью сломать и уничтожить то, что еще теплится», — говорит Казанцев из «Стоп ГОКа».

Путин звонит ночью

Image caption «Стоп ГОК» продолжает акции протеста, но они собирают меньше людей, чем раньше

Тем не менее, протесты уже не собирают прежних толп. Руководители протестного движения объясняют это усталостью горожан и тем, что власти, как это случается повсеместно, выдавливают митинги и пикеты подальше от центра города, в малодоступные места.

В апреле прошлого года «Стоп ГОК» пригласил к себе Алексея Навального, разворачивавшего свою предвыборную кампанию. «Город должен сказать политикам: «Мы поддержим только тех, кто против ГОКа». Тогда политики придут сами сюда к вам на сцену, как пришел я, и сказать, что они думают насчет ГОКа. Насчет уровня онкологических заболеваний в Челябинске», — заявлял оппозиционер со сцены. Публика осталась довольна Навальным, но другие политики на похожие акции не пришли.

Политизация протеста не прошла бесследно для его организаторов. В ноябре прошлого года, накануне приезда в Челябинск президента Путина, противники ГОКа вышли с пикетами. 15 человек были задержаны. Казалось, тон во взаимоотношениях властей с активистами сменился с прохладного на ледяной, но вдруг в ту же ночь одному из лидеров «Стоп ГОКа», Василию Московцу, позвонил сам Путин.

«Я не знаю, нужно этот ГОК строить или не нужно, — вспоминает слова президента активист. — Молодцы, что боретесь, я дам команду, чтобы людей оставили в покое».

Путин также заявил, что крупные стройки, типа ГОКа, должны проходить комплексную экологическую экспертизу уже с этого года. Это заявление Московца и его сподвижников сильно воодушевило, но радость была недолгой: в конце декабря распоряжением президента срок обязательного введения комплексных экспертиз был перенесен на 2019 год. Это значит, что сооружение Томинского ГОКа пока может обходиться без таких исследований.

«Это была фантастика: мы были первыми, кому позвонил президент напрямую, — говорит Московец. — Но сейчас-то мы видим, ГОК все равно строится. Да, можно спокойно пикетировать, но ГОК строится».

Главным результатом того полуночного звонка стали три заседания «круглого стола» между властями, противниками новой стройки и представителями РМК. Никаких конкретных результатов они пока не принесли и в «Стоп ГОКе» считают, что диалог буксует. Но польза, говорит Московец, все-таки была.

«Почему нам важны эти общественные обсуждения? Люди видят, что еще ничего не решено, что есть конкретные вопросы, есть конкретные [вопросы] о рисках, на которые у РМК ответа нету. Шла прямая интернет-трансляция, люди наглядно убедились, что еще ничего не решено», — уверен он.

Роза дымных ветров

Image caption Розе грозит не только дым, но и сползание стенок карьера

Сейчас «Стоп ГОК» пытается обратить внимание контролирующих органов на другой новый проект РМК — горно-обогатительный комбинат Михеевский. Активисты считают, что в его пустой породе (а она аналогична той, что будет оставлять после себя процесс обогащения на Томинском ГОК) есть вещества, никак не позволяющие отнести отходы к самому безопасному, пятому классу.

Но получить образцы этих отходов и направить их в независимые лаборатории протестующие пока не могут. А власти говорят, что заниматься такими оценками могут только специализированные, то есть государственные научные учреждения. Обвинения в сокрытии информации с одной стороны и тотальном неверии в регулирующую способность государства с другой идут по кругу.

«Русская медная компания», между тем, работает над имиджем своих проектов и недавно возила на Михеевский ГОК жителей поселка Роза, чтобы те своими глазами убедились в безопасности производства и хороших условиях для тех, кто живет рядом с комбинатом.

На такую экскурсию съездили две Валентины, живущие в одном из старых домов-бараков в Розе. «Там-то конечно красиво, цветочки вокруг растут, дома аккуратные, санаторий неподалеку», — говорит о поселке одна из них. Второй Валентине, впрочем, стало слегка нехорошо в одном из цехов на Михеевском. Соседка соглашается — запах там стоял специфический. Научным доказательством вредности производства это, конечно, считать нельзя.

Image caption Этот крупнейший в Евразии угольный разрез разрабатывался больше 80 лет

Понятно ли им, какой план предлагают Коркинскому разрезу и живущим рядом? Не чувствуется. «Кто его знает, что будет хорошо, а что плохо, — спрашивает одна из собеседниц. — Но что-то ведь делать надо?»

Продавец Ирина в бакалейном магазине убеждена: между собой руководители признают, что жить в Розе и близлежащем поселке Коркино не стоит, а вот населению пытаются «продать» красивую картинку жизни после рекультивации. Этой картинке Ирина не очень верит, но еще меньше верит в свою способность хоть как-то повлиять на обсуждение судьбы старого угольного разреза.

Фраза «от нас ничего не зависит» слышна то и дело. Ее произносит даже охранник, пытающийся запретить нам снимать индустриальную панораму металлургического завода в Челябинске. Он тоже против того, чтобы рядом с городом была еще одна промышленная разработка, но убежден, что его голос никого не интересует.

У еще одной продавщицы в Розе, 53-летней Татьяны, я выяснял, как давно тут чувствуется запах дыма. Всегда, говорит Татьяна, попахивало. Впрочем, сама она живет на окраине поселка, рядом с заводом стройматериалов, и говорит, что по ночам из труб там несется нечто такое, в сравнении с чем угольный дым кажется приятным ароматом весенних цветов. Тут много промышленности.

Сухие и мокрые

Image caption Этот огромный котлован даже не карьер, а просто место для одного из цехов горно-обогатительного комбината под Челябинском

«Пожары все время были. Там работал отдел в 40 человек, которые тушили пожары. Особенно чувствительно это было в зимнее время. Я там жил и из окошка видел этот карьер», — рассказывает Эдуард Мильман, несколько десятилетий проработавший на угольных шахтах в Коркино и закончивший работу специалистом по геологии угольных пластов.

Он — в числе тех, кто считает, что возгорания в карьере оставили без внимания после окончания разработки возможно именно для того, чтобы потом создать подходяще тревожный фон для реализации идеи с переброской пустой породы с медного месторождения.

«Ликвидация Коркинского разреза в глазах Томинского ГОКа — это значит, мы не только добываем медь, но мы еще такие хорошие, мы тушим. А откуда появились пожары? 80 лет Коркинский разрез работал, и все это время Челябинск не знал, что там есть пожары. Тут надо спросить, почему вы допустили такие пожары?» — рассуждает он.

«Проект рекультивации горной выработки возник только сейчас, а должен был возникнуть в 2013-м», — подчеркивает ветеран угольного производства.

О том, почему таких планов не было, полезно было бы расспросить миллиардера Константина Струкова, владельца «Челябинской угольной компании», прежнего хозяина Коркинского карьера. Точка зрения господина Струкова была бы особенно интересна, так как последние несколько лет в должности вице-преседателя заксобрания Челябинской области он занимается вопросами экологии. Константин Струков не ответил на просьбы Би-би-си об интервью.

Но раз дым все-таки есть, то как-то с ним бороться надо. Мильман считает, что более безопасный и вполне практичный способ — засыпание возгораний сухой породой из отвалов самого карьера. Либо по старинке — самосвалами, либо — направленными взрывами. Об остальном позаботится сама природа, постепенно укрывающая склоны воронки травой и деревцами.

В одном он убежден точно — смешанные с водой «хвосты» не укрепят, а наоборот разрушат карьер. «Допускается большая ошибка, люди не понимают, что вода и породы, которые складываются над и под угольными пластами, к воде относятся отрицательно. Это породы высокой пористости. Вода эти поры забивает и порода становится рассыпчатой. В результате борта начинают сползать, вся поверхность начинает сползать».

Уроки истории

Image caption Горы шлака встречают приехавших в Карабаш

С Томинского горно-обогатительного комбината медный концентрат повезут в город Карабаш, на медеплавильный завод, тоже принадлежащий Русской медной компании. Противники ГОКа считают, что лучшей метафоры той опасности, которое несет с собой медное месторождение, не придумаешь.

Завод в Карабаше — один из родоначальников русской медной индустрии. Он проработал, с небольшой паузой в конце 90-х, чуть больше века.

Эта индустриальная деятельность оставила жутковатый пейзаж. На въезде с севера — тянущаяся на несколько сотен метров гряда отработанного «граншлака» — черной крупы размером с пшено. На заводе говорят, что граншлак абсолютно инертен и пользуется большой популярностью у производителей абразивных материалов, они готовы покупать по миллиону тонн этой крупы каждый год. Но в рукотворных черных горах — 23 миллиона тонн отходов. Они тут надолго.

К югу от завода — старое «хвостохранилище», прозванное в народе из-за характерного цвета «Красным морем». Рядом несколько гектаров почвы, покрытые какой-то белой коркой. С восточной стороны высятся черные облысевшие холмы, под ними — земля, на которой ничего не растет. На одном из холмов, где жиденькие деревца еще есть, поставлен огромный крест и выложена камнями надпись «Спаси и сохрани».

Image caption Эти причудливые цвета — наследие нескольких десятилетий медного производства

В годы советской индустриализации молить о спасении этой земли можно было только партийных начальников, но за отсутствием экологического движения делать это было некому. И Карабаш стал нарицательным в обозначении того, во что можно превратить природу, если думать только о производстве.

В РМК подчеркивают, что после перезапуска завода, модернизации и установки современных фильтров превращение медного концентрата в чистую медь и сопутствующее ему производство серной кислоты больше не угрожают природе. Хлесткие сравнения активистов типа «Нам строят второй Карабаш» тут называют демагогией, на каждом шагу подчеркивая, что новые ГОКи, Томинский и Михеевский, строятся по последнему слову экологической техники, с привлечением зарубежных компаний и их промышленных стандартов.

Протестующие челябинцы не верят промышленникам. Они также не верят в то, что государство реально заботит их право на здоровую среду обитания. Так что до тех пор, пока федеральные экспертизы не поставят точку в спорах о том, опасен ли план переброски отходов ГОКа и его существование вообще, протесты против новой медной разработки будут продолжаться.

.
источник Bbc.co.uk

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.